Путеводитель по ЮАР и Южной Африке

Еще в 1993 г. Ю. С. Борисов, исследователь Русского Зарубежья, высказал мнение, что «когда наши люди получат возможность только по личной инициативе в любое время выезжать за пределы страны, не теряя при этом гражданства, и возвращаться по личному желанию, эмиграция как историческое явление целиком уйдет в прошлое.

Понятие «эмигрант», очевидно, сохранится лишь в сугубо демографическом смысле слова, чтобы отличить коренное население каждой страны от переселенцев, живущих в ней постоянно или долгое время».

Но понятие «трудовая эмиграция» не потеряло своего значения и для последних 15–20 лет. Возможно, следует, подобно Л. И. Еременко, говорить об исчезновении «проблемы Русского Зарубежья как социально-культурного феномена» и больше не ставить знак равенства между понятиями «эмигрант» и «беженец» или «диссидент».

По мнению И. В. Сабенниковой, «современные социологические энциклопедии определяют эмигранта как человека, выезжающего из страны по собственному желанию с тем, чтобы стать гражданином другого государства». Неизвестно, как сложится судьба большинства россиян, проживающих сегодня в ЮАР: пожелают ли они вернуться в Россию, продолжат ли жить в Южной Африке или переселятся в какую-то другую страну. Далеко не все из них стремятся получить южноафриканское гражданство. Поэтому в этой книге по отношению к ним применяется нейтральное словосочетание «российские иммигранты».

Наши соотечественники, постоянно проживающие сегодня в Южной Африке, – это, в основном, люди предприимчивые, динамичные, заранее готовые к адаптации в непривычных условиях. Это профессионалы, квалифицированные специалисты, предприниматели. Социально–экономические условия в ЮАР с ее многомиллионной армией бедняков и безработных не позволяют надеяться на получение должности, не требующей образования.

Такая ситуация согласуется и с тенденцией к изменению потребностей мирового хозяйства, когда в течение последнего столетия «эмиграцию, в которой абсолютно преобладала рабочая сила для плантаций, рудников, строительства железных дорог, для лесоразработок, сменила–эмиграция, ориентированная преимущественно на современные отрасли промышленности, городское хозяйство, торговлю, сферу обслуживания»23. В общем, положение российской эмиграции в других странах (в Европе, Израиле, Австралии) аналогично. Наши соотечественники там – это, как правило, интеллигенция или предприниматели.

Далеко не всех наших соотечественников, поселившихся в ЮАР в последние пятнадцать лет, можно назвать «эмигрантами» в прежнем значении этого слова. Бунин, один из идеологов русской эмиграции считал» что эмигранты – это «люди, добровольно покинувшие родину».

Но, при этом, он считал основной причиной послереволюционной русской эмиграции то, что эмигранты «так или иначе не приняли жизни, воцарившейся с некоторых пор в России, были в том или ином несогласии, в той или иной борьбе с этой жизнью и, убедившись, что дальнейшее сопротивление грозит нам лишь бесплодной, бессмысленной гибелью, ушли на чужбину». Вероятно, эти же слова применимы и ко многим эмигрантам из СССР 40–80-х годов, например, к диссидентам или перемещенным лицам, не пожелавшим возвращаться на родину.

Сегодня причины эмиграции россиян уже не политические, а, главным образом, экономические. Теперь наши соотечественники, в отличие от своих предшественников, могут в любой момент вернуться в Россию, не опасаясь кары властей. Процесс глобализации, в который они вовлечены, ведет к созданию мира «пересекающихся экономик, перекрещивающихся систем ценностей и фрагментарных идентичностей».

«Многие члены диаспор долгое время живут в принимающей стране, сохраняя семью, жилье, связи, профессиональные и личные контакты, как в стране исхода, так и в стране поселения, – считает социолог Вячеслав Попков, и его слова применимы к современной русскоязычной диаспоре ЮАР. – Интенсивность таких контактов со странами исхода благодаря современным средствам передвижения и массовой коммуникации находится на очень высоком уровне. По сути, это делает возможным проживание сразу в двух культурах... Широко распространенным феноменом являются мультилокальные семьи в двух национальных государствах, когда родители и дети живут в семьях, находящихся в двух разных государствах... Существуют “старые” мигранты, которые возвращаются в страну происхождения, в то время как их взрослые дети и внуки остаются в странах иммиграции».

Община, основой существования которой являлась идеология, «русская идея», а не объективные социально-экономические предпосылки, может иметь будущее лишь при возникновении новых факторов, например, дискриминации иммигрантов и их детей по этническому признаку.

Иначе такой общине сложно удержать иммигрантов в своей орбите. Таким образом, исчезновение русской диаспоры ЮАР к началу 1980-х представляется неизбежным.

Если говорить о российской иммиграции, начавшейся в конце 1980-х. надо отметить, что главная причина переезда наших соотечественников в Южную Африку в последние 15–20 лет почти не отличалась от мотивации российских иммигрантов 30–70-х гг. Это два поколения «трудовой эмиграции». Считается, что «новые» иммигранты покинули Родину, прежде всего, по экономическим мотивам. Но и те россияне, которые обосновались в Южной Африке после Второй мировой войны и до начала «перестройки» ехали туда, желая обрести материальное благополучие и достигнуть благосостояния.

Они переезжали в страну с прекрасным климатом и со стабильными политико-экономическими условиями, в которой белому иммигранту было гораздо легче найти достойную работу, чем, к примеру, в послевоенной Европе. Действительно, их родители или они сами эмигрировали из России, главным образом, из–за неприятия советской власти и страха за свою жизнь. Но их повторная эмиграция – из Европы, Китая, Южной Америки в Южную Африку – объяснялась, прежде всего, экономическими причинами.

Дети иммигрантов в Южной Африке не имели таких же непосредственных впечатлений о России, ее культуре и традициях, как их родители. Они были изолированы от России, в то время как «тесная связь с родиной в любой форме способствует сохранению в диаспоре этнической социокультурной матрицы», а значит и специфического менталитета этой диаспоры.

Идеология Русского Зарубежья, предполагавшая спасение русской культуры для предстоящего возвращения в Россию не была близка детям русских эмигрантов в Южной Африке, а коммунизм их научили ненавидеть не только родители, но и южноафриканская пропаганда. Но четкой модели сохранения русского национального самосознания в рассеянии без обязательного возвращения в Россию не существовало.

Важным фактором размывания общины и ослабления диаспоры также стали межэтнические браки, распространенные даже среди представителей первого поколения русских жителей Южной Африки. Смешанные браки обычно приводят к разрушению специфической ментальности диаспоры. Левин называет их «особенно мощным фактором самоуничтожения диаспоры».

Дети, рожденные в таких браках, как правило, обладают смутным этническим сознанием. Супругами русских эмигрантов в Южной Африке часто становились не только южноафриканцы, но и французы, англичане, бельгийцы, немцы, греки, сербы. Поэтому для второго поколения русских эмигрантов вопрос этнической самоидентификации становился еще более сложным.

Им, выросшим в условиях бикультуризма и двуязычия, осложненных поликультурным характером южноафриканского общества, был необходим серьезный стимул, чтобы ассоциировать себя именно с русскими. Но такой стимул в Южной Африке 50–80-х отсутствовал, а значит, не было и психологического барьера, препятствовавшего ассимиляции. Впрочем, второе поколение русских эмигрантов иногда проявляло интерес к русской культуре, истории, традициям, но уже «как к чему–то стороннему».

Русская диаспора в Южной Африке не смогла продвинуться в своем развитии дальше стадии образования общины, для которой свойственно накопление иммигрантской массы и ее структурирование, а также появление специфических институтов, таких, как, например, церковь.

Русские иммигранты создали условия для самореализации в рамках общины: организовывали праздничные вечера, костюмированные балы, концерты, в том числе и благотворительные, собирали пожертвования на создание церкви и на помощь неимущим членам общины. Но ставшее заметным к концу 1970-х гг. ослабление русской диаспоры ЮАР и связей между членами общины внутри страны и за ее пределами, превращение общинных центров во все более эфемерные образования, не более чем «символы существования диаспоры», произошли не только из-за отсутствия значительного притока русских иммигрантов и отъезда русских из бывших африканских колоний.

Гораздо важнее, что дело «старых» иммигрантов не продолжили их дети, ставшие уже стопроцентными южноафриканцами. Они не видели необходимости в сохранении русского языка и культуры, имели слабое представление о русских традициях и истории. И причина тут не в их «несознательности» или в неспособности русских родителей передать детям свою любовь к России, «научить их патриотизму». Просто общине, особенно такой несплоченной и размытой, очень сложно противостоять разрушающему действию принимающего общества, его образа жизни и информационного поля.

Первое поколение русских иммигрантов в ЮАР было связано с Россией по рождению и по воспитанию, по установкам и ценностям, усвоенным в детстве и юности в таком мощном культурном поле, каким было Русское Зарубежье до Второй мировой войны. «Наиболее активной силой для будущего преобразования [России] должны были стать европейски образованные, мыслящие люди, опирающиеся в своей деятельности на российскую культурную традицию», – пишет об эмигрантской молодежи 20–30-х гг. И. В. Сабенникова

Важной чертой русской диаспоры Южной Африки был ее конформизм, законопослушность, нежелание вмешиваться в политику. Стремление «не высовываться», избежать конфликтов, обрести покровителей среди высокопоставленных чиновников свойственно любой диаспоре, особенно малочисленной.

З.И.Левин отмечал, что «в общественно-политической жизни принимающей страны диаспоры, как правило, пассивны». Если даже многотысячное южноафриканское еврейство отмежевывалось от своих представителей, которые посмели открыто выступить против апартеида (среди них было немало русских евреев и их потомков), то можно понять и русскую общину, стремившуюся заявить о своей благонадежности, особенно ввиду возможных подозрений относительно ее связей с «красной» Россией и суровых репрессий со стороны властей.

Кроме того, зачем русским эмигрантам было выступать в защиту черного населения, если эти группы населения разделяла стена отчуждения и недоверия (как, например, русских и арабов в Северной Африке); если левые идеи в среде русских эмигрантов были крайне непопулярны и связывались с коммунизмом; и, наконец, если политическое и экономическое неравноправие белых и небелых было выгодно русским эмигрантам, как и всему европейскому населению страны?

Последовавший в конце 1960-х раскол в йоханнесбургской общине и основание «Русского дома» тоже характерны для Русского Зарубежья с его внутренними распрями, многочисленными организациями и группировками. Приход в Йоханнесбурге был упразднен в 1974 г., а «Русский дом» просуществовал до конца 1990-х гг. как светская организация, хотя раз в месяц здесь проводились получасовые богослужения.

Русские в Южной Африке были вполне интегрированы в жизнь принявшего их общества и, по-видимому, единственным объяснением их противостоянию ассимиляции являются незавершенная аккультурация и, как следствие, особый «нравственный императив», усвоенное от родителей чувство важности сохранения своего особого этнического самосознания.

З. И. Левин даже считает такую приверженность расовой и этнической «самости» актом самозащиты, «когда иммигрант осознает пределы возможности своей ассимиляции». Но в нашем случае следует, наверное, говорить о сознательном ограничении собственной ассимиляции.

Например, далеко не все русские приняли гражданство ЮАР: некоторые из них до конца жизни оставались лица» ми без гражданства, хотя они, при желании, могли получить южноафриканский паспорт. Большинство местных русских не ощущали себя южноафриканцами, а значит, Южная Африка не стала для них «полюсом гражданской и политической лояльности».

Кроме того, эрозия этой немногочисленной диаспоры затруднялась отчетливо сознаваемой связью с культурой и историей такой могущественной страны, как Россия, и с наследием и ценностями Русского Зарубежья, с его консервативными и мессианскими идеями.

Наши соотечественники в Южной Африке обратились к традиционным методам организации Русского Зарубежья. В 1952 г. они основали «Общество русских эмигрантов» в Йоханнесбурге и его филиалы в Кейптауне и Дурбане, а затем пригласили священника Русской православной церкви за границей, который перенес свою резиденцию из Кении в ЮАС. В последующие годы Южная Африка стала практически единственным центром русского православия к югу от Сахары, а йоханнесбургская община – главной в Южной и Центральной Африке. Ведь во многих иммигрантских общинах церковь выступает в роли интеграционного центра, где иммигрант может почувствовать себя среди своих, культурного очага, а не только места для молитв и богослужений.

Русские могли заниматься бизнесом с южноафриканцами, и у них не было нужды искать деловых партнеров только среди русских. Знание нескольких языков и опыт адаптации к жизни в западном обществе позволял русскому иммигранту найти друзей среди местных жителей.

«Чем ближе диаспора к автохтонам в цивилизационном отношении, – отмечает З. И. Левин, – тем выше ее статус». Русские в Южной Африке как люди «белой» расы были близки белому населению страны, не подвергались дискриминации и, как правило, не страдали от предубежденности и предрассудков. А значит, социальная изоляция также не могла стать для большинства русских эмигрантов причиной к объединению.

Это, в особенности, относится к основателям йоханнесбургского Общества русских эмигрантов, крупнейшей русской общинной организации страны. О степени интеграции русских в южноафриканское общество свидетельствует наличие в ее среде непропорционально большого числа видных деятелей науки, искусства, бизнеса, таких как В. Третчиков, В. Иванов, К. Бельмас, Ю. ван Зон, Б. Балинский, К. Владыкин.

Таким образом, в Южной Африке 50–60-х, очевидно, не было социально–экономических предпосылок создания русской общины. Отсутствовали также компактность расселения и «критическая масса» иммигрантов, а такая малочисленность обычно является серьезным препятствием созданию общины.

На всей территории Южной Африки в 1940–1985 гг. проживало не более 200 русских иммигрантов. Эти люди жили дисперсно в городах и сельской местности. Дисперсность, расселения русских была обусловлена их значительной социальной мобильностью и высоким образовательным уровнем, что увеличивало самостоятельность иммигрантов и скорость их адаптации.

Исследователи и журналисты пишут о «нравственном императиве» как причине сохранения этнокультурной специфики иммигрантской общины. По-видимому, именно этот императив явился основной причиной создания русских общин в Йоханнесбурге, Кейптауне, Дурбане.

Слово «нравственный» в данном случае используется в нейтральном значении и связано с этическими представлениями эмигрантов. Предпосылками создания общины также становятся отторжение диаспоры принимающим обществом, «критическая масса» иммигрантов и компактность их расселения, возникающая среди них необходимость искать поддержку, помощь среди соотечественников.

Итак, община возникает как альтернатива ассимиляции и в некоторых случаях способна существовать даже на стадии продвинутой интеграции ее членов в принимающее общество.

У русских в Южной Африке, большинство из которых можно было отнести к среднему классу, очевидно, не было экономических предпосылок к объединению. Работу они могли найти и без помощи своих соотечественников. В частности, этому способствовали нехватка квалифицированных специалистов в ЮАР и резервирование рабочих мест для белых.

Благоприятное отношение властей страны к европейским иммигрантам и малочисленность русской диаспоры привели к тому, что здесь не сложился стереотип русского иммигранта, с присущим ему набором специальностей и сфер деятельности, который значительно затрудняет выход за пределы определенной ниши (как это было, например, у русских во Франции в 1930-е гг.).